Рубрики
Ресурсы
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
Сайт Президента Республики Беларусь
Национальный правовой портал
Земляне

14.03.2018

Семь украденных писем

<p>14.03.2018</p>
<p>Семь украденных писем</p>

Могилевчанке Марии Калинович в этом году будет 90 лет. Последние пять лет она ничего не видит — глаукома. Но болезни не мешают ей любить жизнь и находить радость в мелочах. Многим бы у нее поучиться…

Мы сидим в доме, построенном руками покойного супруга Марии Алексеевны, и пьем какао. Моя героиня — шикарный рассказчик с отменной памятью. Она говорит, я внимательно слушаю и вместе с ней вижу тот полупуховый платок, что она так и не купила, рыдающую от горя мачеху, у которой на рынке украли деньги и хлебные карточки, и последнее письмо от того, кому не было суждено стать ее мужем…

Называйте ее «мамой»
— О начале войны своим родным я первая сказала, никто еще не знал. В 1941 году мне было 13 лет. Жили с отцом, мачехой, младшим  братом Колей и сестрой Ниной в Красном Холме Тверской области. Моему батьке было 38 лет, ему как раз пришла повестка в армию. Провожать его приехали сестра с мужем и младший брат с детьми, а меня с бидончиком послали за пивом. Я сбегала, иду назад, вижу, стоят около репродуктора люди, задравши голову. Подошла, слушаю: «Враг будет разбит, победа будет за нами». Спрашиваю: «Что это?» А мне говорят: «Девочка, война началась!» Прибегаю домой и говорю: «Включите радио, война!»
…Мама умерла за год до войны, младшей сестре Нине было всего три года. Через год отец женился, мачеха Лиза была старше меня только на 10 лет. Отец привел ее и приказал, чтобы называли «мамой». Мы и называли.
Она работала на льносемстанции за городом, сортировала семечки. Потом и я устроилась туда, когда окончила 7 классов. Мне было уже 14 лет. Поставили на трещотку — легкие семена, одуванчика, например,  идут в одну сторону, а семечки льна — в другую. Никто мне не подсказал, что не надо ждать, когда наполнится целое лукошко. И я такую тяжесть поднимала руками на триер, становясь на подставку. Оттуда его брали другие работники и высыпали в мешки по 70 кг. Тягали их на спине женщины. Мне впервые положили такой мешок на спину, когда исполнилось 16 лет. Стояла, как вкопанная, не могла шагнуть, потом привыкла. А сейчас, прожив жизнь, не удивляюсь, почему у меня почки опущены на 12 сантиметров…
До наших мест война не дошла. В городе был банк, техникум и госпитали, куда привозили раненых. Школьники бегали туда давать концерт, я не ходила — не умела ни петь, ни плясать. Да и надеть было нечего.

Лодка
— Еще до войны батька купил козу, белую. Мы ее чесали, и из шерсти мачеха связала нам шапки с ушами. Колючие были!
Утром я вела козу на веревке к реке и привязывала к кусту. Она и паслась — воровства нигде не было. Как-то раз пришла очень рано, еще была роса. Смотрю — плывет по реке Неледине лодка, ох, я обрадовалась. Разделась, поплыла за ней, схватила за корму, приволокла на берег и спрятала в кусты, где был ручей. Никто ее не искал. Однажды привела козу, смотрю, плывет по реке щука — кверху пузом. Я так обрадовалась! Рыбина, еда! Скорее в лодку, поплыла, гребла доской. Ловила, ловила, все-таки достала. Положила в лодку, плыву. И вдруг услыхала запах, она уже протухла… Поскорее выбросила.
Лодка помогала нам не один год. Все кусты с нашего берега порубили на дрова, так на лодке мы плавали на другой берег — там прямо лес густой был от кустов. Мы с братом порубим дров, положим в лодку, перевезем, и так по многу раз. Мачеха приходила с веревкой, связывала их и носила к дому. Так запасались дровами.

Молоко с рассолом
— У нас был огород, поделенный между соседями, четыре гряды. Сажали картошку, морковку (никогда она у нас не вырастала!), лук, капусту, огурцы, а вот бураков красных не знали. Кочанчики капусты были маленькие, каждый листочек перемывали в трех водах, секли сечкой меленько и ставили большую бочку. Огурцы тоже засаливали в бочках, я ходила в соседнюю деревню, чтобы нарвать листьев смородины. Огурцы маленькими не срывали, растили, чтобы были пузатые. Рассол обязательно выпивали.
Подою козу и всем разолью в маленькие стаканчики. Свое молоко я до полного стакана разводила рассолом. Ой, как вкусно было! Картошку всегда варили не чищенную, чистить стали только после войны, кто-то научил. Кур не держали — это было очень дорого. Соль дома всегда была. Иждивенцам в вой­ну давали по карточкам 200 граммов хлеба, когда поступила в техникум, уже получала 400 граммов.

«Бракованный» поросенок
— Перед самым концом вой­ны стали продавать поросят, и мы с мачехой решили купить. Пришли на базар, а всех уже расхватали, бегал только один малюсенький поросеночек. Заплатили 100 рублей, положили мне на грудь под одежду и пошли домой.
Дети все так обрадовались! Спал он с нами на кровати. Когда хотел по-маленькому, вылезал из-под одеяла и бежал в угол, где стояло помойное ведро и тряпка. Потом запрыгивал обратно под одеяло. И вот живет он уже у нас дня четыре, а в туалет не ходит. Стали мы его рассматривать — а у него попки нет! Инвалид! Поэтому он один и остался, и никто его не покупал...  Я взяла поросенка и пошла в ветлечебницу: «Сделайте ему операцию!» Его ветеринар посмотрел и говорит: «Скажи матери, что ему нужна другая операция, она поймет».
Мачеха нашла кого-то, кто его зарезал, разделила на кусочки, посолила, сварила суп. Какой был аромат! Так и съели поросенка. Но я не ела, было его очень жалко.

Белый платок
— После войны мы ходили в неподшитых валенках, пока не становилось мокро. Когда на базаре начали продавать бахилы из камер, красные и черные, все побежали покупать. Когда мы пришли, остались только красные, и то мы были очень рады.
А к самому концу войны женщины начали модничать, стали продаваться белые вязаные полупуховые платки. Мы с мачехой стали копить деньги.
Она получала зарплату, я уже училась в техникуме и получала 40 рублей стипендии, отнесли мы и по три ведра картошки на станцию — ее отправляли в Ленинград. Так собрали нужную сумму, 700 рублей.
Деньги Лиза положила в сумочку-ридикюль, где хранила батьковы письма с фронта, хлебные карточки, свидетельства о рождении детей и наши с ней паспорта (я только-только его получила в 16 лет). Ридикюль она положила в сеточку и пошла на базар, а я осталась доваривать щи. Прибегаю на базар, а Лиза ходит и плачет! Что такое, спрашиваю. А она мне показывает пустую сетку, а в ней дырка. Украли.
Пошли в милицию, написали заявление. Как хохотал следователь!
…А жить-то надо как-то, карточек хлебных нет. Лизина мать, бабушка Наташа, узнав про нашу беду, приехала и привезла нам на поезде котомку муки. Она научила Лизу варить кулеш. У нас было два чугуна по пять литров. Я взяла один, залила воду, затопила печку. Бабушка Наташа развела муку в мисочке, тонкой струйкой вливала в кипящую воду и мешала. Наелись до отвала. Я первый раз за долгое время почувствовала, что сыта. Так и прожили месяц, пока новые карточки не получили.
А документы с письмами нам вернули. Их, уже без денег и карточек, подкинули каким-то людям, они их и принесли в милицию.
Николай и Иосиф
— В техникум я поступила в 1945 году, начальник льносемстанции Репин Николай Иванович посоветовал. Каждый день я молюсь за него и других добрых людей, которых встречала в жизни.
Училась я на мелиоратора и сначала даже понятия не имела, что это такое. Техникум был очень далеко от дома, за железной дорогой, каждый день пролазила под составы — до переезда было с полкилометра. Помню, только залезла — колеса двинулись. Но почему-то остановились. Я тогда очень испугалась и впредь была внимательней.
После техникума весь выпуск направили в Калининградскую область. Меня,19-летнюю, в совхоз города Правдинск.
Летом на практике я была в Можайске, на Бурмакинской ГЭС. Жила на квартире у стариков, спала на лавке. Раз в неделю приезжала автолавка, я покупала хлеб и селедку, вот и вся моя еда была. Мыться ходила на Москва-реку. В Можайске познакомилась с парнем по имени Николай, ходили на танцы, дружили. Когда я уехала, мы писали друг другу письма. Николая направили на Братскую ГЭС, переписка продолжалась.
…После практики работала в совхозе, где познакомилась с Иосифом, Юзиком — он был шофером. Стал за мной ухаживать. Но я и не думала с ним дружить, ведь мне Коля писал. Но вскоре он перестал отвечать на мои письма.

Сваты со скамейкой
— Я гадала, почему Николай так поступает, переживала. И уже будучи замужем за Юзиком, неожиданно получила письмо — секретарша Тоня принесла. Николай писал, что семь его писем  остались без ответа, что это — последнее, что встретил девушку, похожую на меня, и женится на ней. Как я расплакалась! Пришел муж домой, я к нему за объяснениями.
Юзик был хитрый очень и договорился с Тоней, чтобы письма отдавала ему, а он, мол, мне передаст. А та дуреха и согласилась. Семь писем Николая были спрятаны в заднюю стенку приемника.
Как я замуж вышла? Юзик знал, что я собираюсь уехать в отпуск домой. И пришел в сваты. С целой бригадой — слесари, старший механик. Входят и вносят скамейку. Выложили из сумки водку, колбасу, хлеб, даже чарки свои принесли. Нас с Юзиком на стулья сажают (а у нас только два стула и было), сами на скамейку, все молча. Старший механик говорит, что они пришли в сваты и спрашивают, согласна ли я выйти замуж за Иосифа Калиновича. А я как воды в рот набрала, как будто не меня спрашивают. Он и говорит: «Молчание — знак согласия. Наливай». И мне налили. А я никогда водку не пила. Сделала три глотка, аж задохнулась. Все, засватали. Сваты выпили, поели, скамейку забрали и ушли. А Юзик остался. Через два месяца мы поженились, а потом он увез меня к себе на родину в Беларусь, в Могилев…
Мария ХЛЫСТОВА.